Проза очень, очень интересная. Ольга Балла о произведениях Ольги Морозовой

Тем самым автор как будто обещает нам описание и анализ опыта, с одной стороны как бы совершенно рутинного — через него проходили (почти) все, — но представленного в неожиданном ракурсе: детское открытие и освоение мира глазами взрослого, который всё это организует и вообще активно в этом участвует.

Однако далее эта линия прерывается — и начинается совершенно другое (в некоторых отношениях оно гораздо более удивительно, о чём мы ещё скажем): диалог мамы и дочки, основной объём которого приходится на дочкины реплики; мама-повествовательница их никак не комментирует (собственно, это хроника единственного дня их диалогического взаимодействия) Роль взрослой собеседницы тут по существу служебная, и реплики её гораздо более бедны и просты.

(Кстати, вообще не очень понятно, для чего в свете всего последующего нужен первый фрагмент с маминым монологом о приготовлении супа, — он здесь выглядит несколько чужеродным, из другой истории.)

Сама по себе феноменология сознания растущего человека, фигуры его воображения — вроде, например, того, как следует готовить подводного тигра, — неожиданные скачки его воображения и внимания в разные стороны, особенности его речи схвачены прекрасно.

Причём это не последовательная хроника взросления. Возраст маленькой собеседницы делает громадный скачок через неизвестные нам территории: в первом фрагменте дочке всего восемь месяцев и она ещё не может высказываться, а в следующем юный философ уже изъясняется сложноорганизованной речью («Это будет худший день в моей жизни, если ты сейчас не проснёшься!») и задаёт вопросы сложнейшие: откуда растёт язык, не кажется ли маме, что нами кто-то управляет (! — да не всякий взрослый задаётся такими вопросами), предлагает представить всю Землю как игрушечную железную дорогу, с которой играет великан, и что делают лисы, чтобы пережить апокалипсис… Это уже лет семь как минимум.

Ребёнок необычно продвинутый: вскоре выясняется, что она ещё ходит в садик, — притом продвинутый не только в смысле знаний, но и этически, и вообще в смысле уровня рефлексии: «я хочу у тебя попросить прощения за мои мысли», «не бывает лучших и худших дней». Признаться, иногда не верится, что человек её возраста мог сказать, например, такое: «Это же эксперимент над ребёнком! Нельзя проводить эксперименты над детьми! В этом проблема сада, понимаешь? Там нет вы-бо-ра!». Очень взрослая лексика — и взрослый ход мысли (кажется, даже мама изъясняется проще, чем она — «Полетать было бы приятно», — хотя, понятно, мама делает это нарочно — хотя с таким ребёнком, кажется, уже смело можно было бы не упрощать ни своей речи, ни своих реакций). Знает, что такое визы (когда мама говорит, что «птицам не нужны визы», у неё не возникает вопроса, что это такое и почему людям они при этом всё-таки нужны), знает, что их выдачи приходится долго ждать… Ей точно 6-7 лет? Это точно не придумано?

Там вообще многое удивляет, в том числе исключительная интенсивность работы детского сознания и плотность сложных и принципиальных вопросов на единицу времени: на протяжении нескольких, наверное, минут, почти одновременно человеку становится интересным, и почему у козлов такие зрачки, и почему ленивцев так назвали, и зачем пеликанам мешок, и как из маленькой косточки может вырасти большое дерево, и откуда произошло самое первое дерево… — и тут же — «почему я — не ты», «почему я родилась» (В 6-7 лет? — И удивительно опять, до какой степени взрослый человек проигрывает маленькому в этом диалоге: в ответ на эти интереснейшие вопросы мама говорит нечто крайне бедное — «Иди обниму, моя сладкая»)». И девочку уже мучает (!), кем она хочет стать и какая у неё будет работа — притом, что никто её об этом не спрашивает; она осуждает войну как кровопролитие (!). Удивительно, что в этом рассуждении о работах девочка не идёт по пути самому очевидному: не начинает с того, что ей нравится делать (в типичном случае это первое, что приходит в детскую голову), а сразу — о чужом и чуждом; задумывается о том, что после её смерти должно что-то остаться (не содрогаясь при этом от ужаса при мысли о собственной смерти).

Опять же крайне нетипично (даже для взрослых) взрослая лексика: «за выходные я снова в тебя врастаю», «у меня игровое ощущение болит», «у меня игровое ощущение с девочками сейчас очень маленькое» (не говоря уже о более простом, но не менее взрослом: «я просто хочу подышать ветром свободы», «некоторые моменты мне непонятны»). Это речь человека, начитанного в сложной литературе. (При этом иногда она переходит на нормальную речь своих ровесников: «я сейчас будто найду шишку, дам её тебе, потом отбегу, сяду под какой-нибудь кустик, например, за диван и буду жалобно смотреть. А ты заметишь меня и скажешь «да это же белка!», ну и всё такое, ты сама знаешь. А потом дашь мне эту шишку, потому что я буду голодная». Вот тут удивления ничто не вызывает. Мыслимо ли, что у человека два настолько разных речевых режима?

(И при этом вдруг время от времени прелестная детская лексика вроде «убольшаться», «игровство», — которую автор чутко отслеживает и записывает. Удивительно, что такой лексики совсем немного — в целом на редкость грамотная, правильно выстроенная речь.)

Вообще, мышление у девочки совершенно нетипичное — она мыслит не столько фактами, сколько сразу большими обобщениями: «когда дети маленькие, они ходят везде за своими родителями, потому что они маленькие, а родители за кем тогда ходят? Я знаю! А родители ходят за ветром!», «любознательность нельзя вырастить, её можно только убирать», и что было бы, «если бы мы рождались старыми, а умирали, наоборот, маленькими» (удивительно вообще, что смерть существует у неё в голове как устойчивая фигура, как предмет мысли, как нечто, к чему возможно быть готовым (!) — «когда будешь готова к смерти, ты вспомнишь…» — а не как чистый ужас).

Вообще, не стоило бы всё-таки выстроить историю взаимодействия мамы с дочкой и дочкиного роста в хронологическом порядке? — чтобы можно было проследить и осмыслить логику этого роста, понять, какими путями эта девочка становилась такой необычной. Анализа тут очень не хватает именно в силу того, что случай нам представлен, как не раз было сказано, нетипичный — и тем важнее, тем, наконец, интереснее его проанализировать. Сама по себе речь маленького чудесного ребёнка «всего лишь» поражает — но для литературы этого всё-таки мало. Без осмысления происходящего это — даже при том, что жанр текста обозначен как пьеса — всего лишь человеческий документ: как можно более точная запись детской речи. Всё-таки этому тексту, кажется мне, тесно в жанровых рамках пьесы. Кроме того, если уж на то пошло: в пьесе мыслится некоторый конфликт, его развитие и, в конце концов, разрешение. Здесь этого нет, — строго говоря, здесь нет вообще сюжета с его внятной структурой: просто последовательность событий дня от пробуждения до засыпания и разрастание внутри этих временны́х рамок детского воображения во все мыслимые стороны (автор это понимает и говорит с самого начала: «Эта книга устроена как пьеса в одном действии, и в ней почти нет сюжета в привычном смысле — есть только плотность совместного времени, лавина вопросов и нескончаемость ролевых игр»). Само по себе это, конечно, очень интересно и для человеческого документа — предостаточно. Для литературы — маловато.

(«Это история о том, чем уже не является игра для взрослого» — этой истории тут фактически нет. «Это история о любви...» — так вот, любовь несомненно есть и о ней говорится даже, может быть, слишком постоянно — но ИСТОРИИ-то нет. Тут ничего не развивается, не меняется, не открывается.)

Заключительная часть о том, «что осталось за кадром», конечно, вызывает большое сочувствие к героической маме, — но на понимание и приращение смысла всё-таки, увы, не работает.

Ольга Балла: личная страница.

Автор: Оля Морозова — писательница и эссеистка из Беларуси, живёт в Лондоне. Автор рассылки Expresso, которую ведёт с 2014 года, и нескольких книг, в том числе «Кстати, мама!». Пишет короткую прозу, хайку, эссе; публикуется и выступает на литературных мероприятиях в Великобритании и за её пределами. Член International Writers’ Guild и London Group of Multilingual Writers.