.png)
Среди громов, среди огней,
Среди клокочущих страстей,
В стихийном, пламенном раздоре,
Она с небес слетает к нам —
Небесная к земным сынам,
С лазурной ясностью во взоре -
И на бунтующее море
Льёт примирительный елей.
Фёдор Тютчев
Поэзия...
Необъяснимо и само это слово, и весь огромнейший Космос словесного творчества, что за ним стоит.
Поэзия — то, чем мы дышим, не отдавая себе в этом отчёт.
Поэзия — это и тончайшее волшебство музыки, и ослепительные либо перламутрово-нежные краски мира, но более всего это переливы тонов, шёпотов и криков души. Души, что не вмещается в словесный сосуд; она вылетает и летит, и реет, и парит в недосягаемой вышине, ибо, по Евангелию, «Дух дышит, где хочет» (Евангелие от Иоанна, глава 3, стих 8).
Поэзия — это и тысячелетия, и века, и краткий миг, момент вздоха; её не уместить в один день.
День поэзии! Это целая планета. Таков и новый альманах «День поэзии, XXI век, 2026», что явился читателю совсем недавно, и открыть его и погрузиться в его глубочайшие воды и бездонные небеса, поплыть по его то безумствующему, яростно бушующему, то тихому и рассветно-счастливому океану — всё равно что родиться заново. Да, такова поэзия: она обладает свойством рождать, возрождать нас тогда, когда мы изверились в жизни, потеряли близких, отчаялись и потонули в слезах неизбывного горя, но вот является поэзия — и это наш новый вдох, и улыбка, и забытая, вновь обретённая радость жить. Жить и творить. Жить и любить.
Поэзия передаёт нам ген творчества по наследству, в пространстве-времени, в золотом чертоге великой Русской культуры, где каждый из нас — воин, солдат Поэзии, где мы, её защищая, защищаем и сохраняем наш великий и великолепный язык, а наш язык и есть наш народ; защищаем сокровища нашей истории, защищаем грандиозную Русскую память — залог вечной жизни России и её бессмертной культуры.
***
Богатое собрание — и авторов и стихотворений! Полифоничны пласты стихотворных форм, интонаций, манеры высказывания; глубины предъявленных в рифму мировосприятий и миросозерцаний перемежаются открытиями чистой лирики, гражданский пафос сменяется пронзительной нотой личной трагедии, а рядом — торжество Вселенского праздника, наша неизменная, во главе жизни общества стоящая соборность: мы все — под куполом веры, и Бог для нас воистину есть любовь.
Она и звучит в поэтических строках.
Мы помним наши великие имена. 205 лет Николаю Алексеевичу Некрасову — и эта дата отмечена статьей Юрия Козлова («Успешный многолетний издатель двух лучших русских литературных журналов «Современник» и «Отечественные записки», Некрасов способствовал вхождению в литературу Тургенева, Гончарова, Островского, Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого, многих других авторов, составляющих ныне славу классической русской литературы...»); Евгений Лукин, Евгений Степанов и Андрей Шацков вспомнили добрым словом Наталью Гранцеву — ей исполнилось бы 75 лет («Если перечислять её заслуги перед отечественной словесностью, то им не будет счёта. Чего только стоят: редактирование краеугольного камня нашего журнального мира — питерской «Невы», серия книг об Уильяме Шекспире, цикл передач «Встречи на Итальянской» на Ленинградском радио, воскрешение в общественном сознании имени поэта XVIII века Михаила Хераскова. Но главное — её стихи, Мастера ленинградской школы. Уверен, что уже никто в этом городе не воскликнет: «Мой Невский, ты — империи букварь»). Поэт Владимир Алейников вспоминает своего друга, Леонида Губанова, одного из лидеров культурного движения СМОГ, что существовало в СССР в 1960-е годы: «Среди молодых московских поэтов не было тогда, пожалуй, человека известнее, самобытнее, ярче. Не было, должен сказать, дотоле, покуда на столичном горизонте не появились и прочие звёзды минувших лет. Но я говорю – о заре. А Губанов на этой заре – был звездою, и этим всё сказано. В предрассветном небе – сиял...». Виктор Петров отдаёт дань памяти Юрия Поликарповича Кузнецова и его высокой, ориентированной на Русский мир и Русский символ, нетленной поэзии; ему в этом году исполняется 85 лет: «Во главе угла — мысль. Более того — русская мысль, по Кузнецову. Но и не забудем, что на Руси край света за первым углом. Когда это сопоставляешь, то само собой складывается, пожалуй, едва ли не сущностная характеристика поэтики Юрия Кузнецова. Чем он, на мой взгляд, прежде всего отличен от других, ото всех прочих стихотворцев, а именно: выражением мысли, как правило, невыразимой даже словом, но воспринимаемой нами через кузнецовский образ.». Марианна Дударева находит верные, глубинные слова о Николае Рубцове, что плоть от плоти и дух от духа Земли Русской; у Николая Михайловича в этом году — девяностолетие: «Целокупное восприятие и прочтение образов ночной звезды, воды, мифологемы «красные цветы», архетипа лодки позволяет реконструировать ритуальный купальский сюжет. В этом случае поход матушки за водой не кажется нарушением запрета, красные цветы не сами по себе завяли в садике, и лодка сгнила на речной мели — герой должен возродиться в новом качестве и определить, выстроить свою судьбу. Обращение к народной традиционной культуре позволяет также поставить вопрос о скрытых проявлениях фольклорной традиции в стихотворении Рубцова, о поэтическом диалоге-споре с фольклором.
В горнице, то есть поэтической мастерской Николая Рубцова — светло. Его ночная звезда светит есенинским несказанным светом нам, забывшимся цифровым сном сегодня.». Николай Сапелкин публикует эссе «День православной поэзии (размышление издателя)» («Классиков в альманахе было тридцать три – их в альманахе объединил раздел «Звуки небес», а современников — сотня, эту часть мы назвали «Всякое дыхание да хвалит Господа». Они раскрыли все стороны религиозной жизни: от поисков истины, душевных переживаний, религиозного экстаза, нравственных размышлений, до рифмованных молитв и описаний православных праздников...»). Илья Фаликов оглядывается далеко назад, в Серебряный век и эпоху первой русской эмиграции, и вспоминает Владислава Ходасевича — фигуру сложную, неоднозначную, трагическую, знаменующую собой невозвратность Времени, обречённого на огненную перемену; 140 лет сегодня поэту... («Личность Ходасевича — сплав желчности и сострадательности, беспощадности и всёпонимания. «И вот – живу, чудесный образ мой / Скрыв под личиной низкой и ехидной...» Его критические стрелы внушали трепет, его поддержка тех или иных собратьев – при всей объективности тона – не лишена личной подоплёки, бытовых симпатий-антипатий...»). Я внесла свою скромную лепту в этот хор памяти: 95 лет Глебу Горбовскому в этом году, и нельзя было не вспомнить Глеба Яковлевича с размахом его образности — от лагерных песен и бытовых попевок до пронзающей сердце насквозь, пламенной лирики; того лиризма, что нёс на себе отблески военной трагедии и полнился неутолённой жаждой радости и праздника — во что бы то ни стало: «Удивительно в Горбовском сочетание камерности (стихотворение занимает на бумаге немного места — именно стихотворение, не поэма, не роман в стихах!) и неоспоримой фресковости изложения. Он так же остросоциален, как и пронзительно-лиричен. И всё время, всякий раз он через крупную, двояковыпуклую мутную, сивушную линзу быта видит — зрит, по-библейски говоря! — грандиозное Бытие, и оно окрашено в слепяще-алый цвет огня — трагедии, боли, ярости, — и в траурную черноту смерти и посмертия; он очень больно и ясно чувствовал неотвратимость смерти, и он мысленно и совокупностью всех чувств возносил её на пьедестал — нравственный, мифологический, бытийный, — а она, смертушка, мстила ему, как и каждому живущему, болью быта, мелочью памяти, площадной шелухой навечного забвения...».
***
Анатолий Аврутин верен — в своей поэзии — сочетанию нежности и силы, соединению драматизма и тяги к всемерному пониманию. Узнать и понять — значит простить и полюбить. А может, она никуда и не исчезала из сердца, любовь?..
И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.
Владимир Алейников размышляет, и чувствует, и надеется — внутри пространства, что богато неведомыми грозами; мы не знаем, когда гроза разразится, когда взыграет стихия; и великолепно показывает мастер это состояние — оно не только состояние внешнего мира, природы, того, что существует вне нас, но прежде всего это жизнь человеческого сердца:
Был в ожиданье так разноязык.
У Сергея Алиханова своя драгоценность памяти: он вспоминает Александра Сергеевича Пушкина, а точнее — вечную дорогу поэта и вечные, взятые в дорогу, черновики; рукописи, где множество слов вымарано (кто видел факсимиле черновиков Пушкина, поймёт, как поэт работал!), где золото добывается путём неустанного и часто тяжёлого поиска — вот что сопровождает поэта всегда, на суждённом жизненном пути:
Они везде нужны ему.
В драматизме Владислава Артёмова — старинные, да не позабытые нами интонации, переходы и переливы русских народных песен, тягучих, каторжных, кандальных, сибирских:
Не меня ли по метели поведут...
Поэт и воин, участник Специальной военной операции Дмитрий Артис раздумывает над временем, войной, судьбами людей. Небесный огонь, пламя грозы — молния — выступает тут Православной метафорой, напоминанием о Христовом Кресте как о великом страдании, что Господь взял на Себя, вземляя грехи мира; и естественный тут переход метафорики в простую и летящую сквозь сердце навылет музыку — поэт просит прощенья у тех, кто пал в бою, а это значит — у боевых друзей, у соратников:
пока ещё.
У Сергея Арутюнова — жёсткая и бескомпромиссная констатации трагедии как жизненного факта, бесповоротности вполне объяснимого для русской жизни и русского человека жизненного поворота; а это значит — ничего не надо бояться, всему надо бесстрашно открывать лицо и сердце, даже безлюбью, боли, ненависти:
Где не любят и не ждут.
Людмила Банцерова напрямую выходит на разговор с Богом. Такой разговор, такая беседа, на грани, на острие бытия, где молитва выходит из берегов и обращается в поэтическое слово, а слово перетекает в живые слёзы, от века свойственна Русской поэзии; Людмила Банцерова не просто (и не только!) следует этой традиции — она находит неповторимые интонации, собственную философскую атмосферу, создающую это сакральное пространство «человек — Бог»:
Я давно твоею раной ранена...
Любовь Берзина вместе смело и осторожно, чутко прикасается к вечной теме поэзии — теме любви, памяти и смерти:
На облаке к тебе приеду.
Александр Бобров констатирует горький факт военной разрухи и соединяет эту печальную эмоцию с неизбывной, а значит, победной верой в восстановление, в новое возведение, в воскрешение утраченного:
С русской луною над ним.
Анатолий Вершинский утверждает, радостно и непреложно, вечность Русской речи, Русского народа, что, говоря на родном языке, полнит жизнью, прошлой, настоящей и будущей, многоликие, обширные земли:
жители по-русски говорят.
Военные образы, боль сражений, ответственность перед теми, кто завтра придёт на землю, опалённую боями, звучат в стихах Алексея Витакова:
Военлитам, два шага вперёд.
Так же дорог из уст поэта, как разговор с Господом, разговор с Родиной. Мы от века одушевляем родную землю. Вот и Аркадий Гонтовский находит единственные слова, чтобы обратиться, со всей силой любви, к родимой Матушке-земле:
Ища тепла и простоты.
Высоки и торжественны в трагизме своём, в ощущении невозвратности быстротекущего Времени строки Валентины Ерофеевой, летящие над ночным миром, как бесшумные, навек исчезающие в бездне неба птицы:
Лишь свет небесный — в стылое окно.
Православные ассоциации, церковные реминисценции предстают в стихах Геннадия Ёмкина при изображении им Русской природы, утверждая незримую и крепчайшую связь всего сущего в России с символикой Бога, с упованием на Бога:
Осени светлый стихарь.
Максим Замшев мыслит о военных действиях, о жизни и гибели горько, болезненно, философски-трагично, и остаётся на губах и в душе эта не исчезающая полынная горечь:
Думайте, что птички прилетели.
О войне и её роковом, грозовом воздухе помышляет и Геннадий Иванов:
Мужики уходят на войну.
Геннадию Калашникову внятен ход всепожирающего Времени. Взгляд вперёд — кто там?.. Взгляд назад — кого я там оставил... Нам важны современники, со-мгновенники. Но думы о навсегда ушедшем и о том, что ждёт впереди, свойственны человеку живому, живущему...
Оглянусь — никого за спиною.
О Времени, в коем живут и мощные, и нежнейшие, тишайшие проявления Бога, — и стихотворения Светланы Кековой, смиренно принимающей всё суждённое и велико любящей всё, на земле, на Родине Богом данное:
и кого мы пленять будем инеем, льдом, белизною?
И в пандан этим лирическим исповедям, опорными нотами в этом аккорде-консонансе Вселенской гармонии звучит голос Виктора Кирюшина, удивительного Русского лирика, что прикасается к вечным архетипам, а ведь каждого они волнуют, каждому не раз являются в образах и символах-знаках на долгой дороге жизни, которою идём-бредём, не зная часа своего:
Что никогда не лжёт.
У Надежды Князевой изображаемый мир многолик, многомерен, многогранен, и торжество Рождества она живописует сквозь алмазную зимнюю призму современного вокзала, поездов, семафоров, дороги:
Дают посадочный сигнал.
Кирилл Козлов благородно верен музыке неуничтожимой памяти — памяти войны, памяти Ленинграда, памяти ушедших и воевавших поэтов; в стихах звучит лейтмотив Русского героизма, вечная мелодия храбрости, стойкости, веры:
Писавший о том, что свастику изничтожим.
Сергей Козлов встаёт под высоко реющее знамя борьбы, воли, Победы. Разве мы привыкли к поражениям? Война в Русской истории всегда заканчивалась Победой. Да, непомерно высока плата за неё! Но именно так народ поднимается к новой жизни. И помнит то, что было. И строит то, что будет:
Что остановлен нашими руками.
Андрей Коровин отождествляет себя со всем сущим, с дрожанием и сладостью природы, с лаской воды, с вышиной неба; здесь природа внутренне рифмуется со свободой, и это и есть свобода движения души, свобода биения сердца:
и улетит выбирая свободу
Живёт болью своего Времени Юрий Кублановский; он не разделяет всё происходящее и жизнь свою и своей семьи — всё в драматическом, как страстная симфония, современном мире связано, всё сплетено — судьбами и событиями; поэт ловит вибрации нынешнего дня и думает о дне завтрашнем; и сквозь неоспоримую трагедию войны прорастает столь же бесспорная радость грядущей жизни:
вперемешку бред пацанов и хлопцев.
Любовь к Родине!.. Разве это чувство возможно изъять, выдернуть из себя?.. Разве его возможно заменить чем-то иным? Мы сращены с родной землёй невидимой пуповиной. Мы питаемся ею, родимою землёй, вдохновляемся ею и ложимся в неё. И Станислав Куняев вновь доказывает это неубиваемое, святое чувство стихами:
Живы?.. О Господи!.. Слёзы из глаз!..
У Вячеслава Куприянова воспоминание о давних школьных учебниках перерастает в мечту о немыслимом, желанном всемирном счастье, — так из мира детей вырастает мир взрослых, что не утеряли детской наивности и детской чистоты, не обрели взрослой вражды и взрослой ненависти:
Устаревшими школьными учебниками
Для Максима Лаврентьева апология бессмертия — в песне соловья на ветке, в речном песке, в запахе свежего гриба в лесу; спокойствие природы, быть может, и есть высшая мудрость, осознав которую человек становится воистину счастлив:
чем изгибы в скульптурах Кановы.
Светлане Леонтьевой снятся страшные сны о переселении сына в чужедальние страны, и она метафорически падает на землю и разрывает себе горло неистовым криком, как только вообразит, что это произошло на самом деле; стихи обращены к незнакомой поэтессе, которая недостойна была «наплакать» себе «званье поэта», — а возможно, поэтесса обращается столь яростно к самой себе:
ты званье поэта себе не наплакала!)
Сергей Лобанов предъявляет читателю мощные стихи, где звучит голос фронта (это же и название стихотворения). Над строками поднимается - громадным куполом, то солнечным, то звёздным - всё пространство Родины, все голоса её народа, весь плач живых и все песни умерших, убитых; эти стихи звучат, как могучий всенародный хор, как исповедь Русского народа перед лицом великого военного испытания:
Но сделал пульсом этих дымных строк.
Владимир Макаренков горестно сетует, что человек всё не избавится от злобы, ненависти и мести — тех своих архетипических, изначально-негативных качеств, что подвигают его на сражения, войны, льющуюся кровь:
добра, в цветущие сады?!
Садиг Мамедов, что сражается на Украине, — свидетель войны, и свидетельство его сурово и истинно:
Только бы это всё было не зря...
Дмитрий Мизгулин предстаёт перед нами глубоким и трагическим Русским поэтом, в его стихах явственно слышна философская нота, что обращает наши раздумья к тому многозвёздному, галактическому космизму, что всегда был свойствен и Русской культуре, и Русской поэзии, и Русской философской мысли; никуда не уходит боль, никуда не исчезает страх перед неведомым будущим, и небо, в особенности небо эпохи войны, глядит на нас — по-тютчевски — зияющею бездной:
Над мерцающими куполами.
Евгений Минин оглядывается в прошлое. С печалью. С сожалением. С тоской: больше туда не вернуться. Ни в то время, ни в то святое для души место. С поэтом осталась только память...
будто бы рядом, но за стеною...
Виктория Можаева отважилась на удивительную живопись. Её Рождество Христово написано трагическими красками нынешней войны. Солдаты в камуфляже... погибшие дети и матери, призрачно стоящие у колыбели Господа среди живых людей... А Божия Матерь Своим телом закрывает Младенца Христа, явившегося на свет в сердцевине тяжелейших сражений. Много духовной смелости надо было обрести, чтобы такие — навылет сердце ранящие — стихи написать:
В вертепе бедном у Донца.
О вечной, неубиваемой любви говорит — или тихо шепчет?.. — Галина Нерпина:
Поспи ещё, я так тебя люблю...
Иван Нечипорук призывает к мужеству, к терпению, к надежде. Сила жизни неистребима. Воля к Победе вечна. И жизнь ещё возьмёт своё. Да и берёт уже!
Искупленья, исцеленья, избавленья!»
Нежный и сильный, всепроницающий голос Олеси Николаевой поёт о том, что составляет каждодневную драгоценность нашей всеобщей жизни: о вечности Родины. Поэт страдает, но не сдаётся. Так же, как вся страна. И общее, соборное упование тут — Господь. Тот Русский Христос, что спускался к нам, к народу, с полотен Михаила Нестерова, Павла Корина:
да преобразит тебя, милуя, Христос!
Андрей Новиков соединяет бытовое и вечное, солнечный свет и Чистый Четверг, обаяние женщины и наведение порядка в доме, по стародавнему обычаю, в этот день Страстной Седмицы:
Солнце и Чистый четверг.
Стихи Александра Орлова — одна-единая, нескончаемая песня о войне; этот голос горя несёт в глубинах своих, во множественных обертонах, чистую близкую радость, неизбывную веру в Победу; а в стихотворении памяти Олега Кошевого и Любови Шевцовой мы сталкиваемся с такой живой и страшной болью, что её свет пробивает нас насквозь, как копьё или штык, — а ты с этим светом живёшь потом, как со святой, у иконы, кроваво-красной лампадой:
Две снежинки крещенского снега.
Алексей Патшин — приверженец старорусских, древнейших глубин языка. Он видит (и провидит!) всю толщу того Времени, где жили наши пращуры и из которого вышли мы все, ныне живущие. Это языковое звучание богато изукрашено, как сканью — оклад иконы:
Встаёт жердями хлебный дым!
Виктор Петров говорит нам о самом важном. О выборе. Выбор даёт нам сделать Бог, но выбор делаем мы сами. Это наше деяние. И, если правое оно, Господь его поддержит. Если бесчестное — отведёт от тебя достойную награду и безгрешную жизнь. Самое трудное в судьбе человека — достижение честности и чистоты. Об этом — суровые, пронизывающие до кости всякого Русского человека стихи Виктора Петрова:
И передёрнут на ходу затвор.
Елена Пиетиляйнен в родной природе, в её нетленной красоте, в нежной её улыбке видит прообраз Рая; поэт сердцем чувствует ту дорогу, что человеку надо пройти от страдания к радости; берега, река, облака — все реалии нашего мира говорят об одном: есть Земля обетованная, и наша любимая Родина — её предтеча:
И ведут от земли — и до рая...
Андрей Попов возвышает свой голос поэта до гласа Божиего псалма. Его стихи и звучат как горестный и мужественный псалом — жизнь и смерть в нём опять в тесном объятии, их не разнять, и высокое дело поэта — соединять их, воспевать их, молиться за них обеих:
О сыне моём, не узнавшем сумы, тюрьмы и больницы.
Нина Попова в материи стиха соединяет реалии прежней и нынешней войны, и обе — священные:
Помещается твой смартфон.
Анна Ревякина тоже глядит в прошлое. Мы измеряем святость нашей веры, верность наших дел Временем. И — Русской кровью. Война кровавое, жестокое дело, но именно в войне однажды бывает День Победы. А взгляд поэта в глубину старой фотографии — взгляд не только в прошлое, но, наверное, и в будущее тоже, ибо куда же мы денемся от нашей святой памяти?
И в горле первой строчки блинный ком.
И Олег Рябов, заглядывая в неизмеримые колодцы времени, говорит о пламени веры, о том, что огненна и высока вера наша Русская, ссылаясь поэтическими строками на легендарную жизнь и судьбу опального протопопа Аввакума. А вера ведь всегда на Руси стоит рядом с любовью:
Такая это огненная вера.
Юрий Ряшенцев счастливо переплетает в своей поэтике сиюминутное и библейски-незыблемое, штрихи повседневности и радость вечных максим, надежду на лучшие времена и любование данным тебе, живому, единственным Временем:
не получится ни у кого.
Евгений Степанов сообразует свою, Богоданную жизнь с архетипическими ценностями. Ценностные величины Рая и Ада проплывают мимо судьбы поэта, будто бы остаются за бортом жизненного корабля. В какие поэт выходит пространства? Что там, за горизонтом?..
И дальше выхожу куда-то.
Валерию Сухову понятен тревожный солдатский сон. После боя сон тяжек, но глубок. Обессиленный сражением солдат спит без сновидений. Огонь, смерть, ранения, боль... Хоть во сне, в коротком роздыхе — пусть отпустит страшная явь и снизойдёт, хоть на миг, чистый, как в детстве, покой...
Солдатская — чиста.
Для Галины Талановой жизнь есть трепещущее, как крылья бабочки или стрекозы, соединение, сочетание ярости и нежности, греха и прощенья, боли и праздника. Её творческая и человеческая, любовная, женская вера — в лучший, счастливейший завтрашний день, каким бы тяжким не явился день нынешний...
Срок для птиц в страны тёплые мчаться.
Владимир Хохлев пишет словами картину, где во храм незримым является сам Христос Бог:
под светом, исходящим от Христа.
Андрей Шацков снова и снова сочетает поэтическим высоким чувством времена далёкие и близкие. Он видит далеко вглубь истории. И сопрягает её с собственной жизнью. Для поэта праотцы — не сказка и не легенда: он свято чтит память предков, видя, слыша, ощущая их живыми. И, соответственно этому почитанию, его жизнь складывается из священных опор: это поле Куликово, вера Александра Невского, флотская честь крейсера «Варяг». А наши пути по земле все ведут в небеса:
И в небо ведут все дороги.
Владимир Шемшученко опять творит единство из Библии, Русской природы, философии близкой пропасти, вечной (на Руси погребальной!..) хвои:
Стоит у бездны на краю...
Алексей Шорохов, на мотив Русской казачьей песни «Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой...» поёт свою песню, горько вдохновлённый войною, в коей он сам принимает участие; ворон здесь — и символ древней смерти в бою, и силуэт страшного, опасного современного беспилотника, та железная птица, что отнимает жизни людей...
Беспилотник иль живой?
У Маргариты Шуваловой любовь подвластна Божиему благословению; её вера велика, а значит, и её любовь жива, она не умирает — длится, звучит, светится, не подвластная забвению и тлению:
Не забудь.
Евгений Эрастов черпает мужество, терпение и радость в торжестве, вечном живом кишении родной природы, в вечных цветочных и травных пьянящих ароматах. Природа — обиталище Бога. И, если это ясно почувствовать, любой страх смерти улетучивается; улетает, как птица, в небеса, пропадает, как муравей в непроходимых зарослях. А поэт — солнечный луч, пронзающий небо и забвения, и памяти:
Я стану водородом, кислородом.
Евгений Юшин дарит и нам, и себе чистейшую радость полнокровного бытия:
Хватало музыки и слёз.
И Нина Ягодинцева дарит нам эту же надежду — на зарю, на солнце, на вешние воды, на небо, что отражается в ручье, на ту «невыносимую лёгкость бытия» (М. Кундера), что и держит нас всех, каждого, над мировою бездной.
К берегу добраться бы смогла.
Я счастлива, что снова принимаю участие в таком издании, в таком серьёзном и весомом собрании авторов, делающих честь современной Русской литературе и Русской поэзии. Стихи, кроме эссе о Глебе Горбовском, я в альманахе тоже показала. И меня стороною не обошли образы войны...
И в небе Сам молился за мёртвых и живых.
***
Современная Русская поэзия — богата, неисчерпаема, счастлива авторами, многослойна и многоценна. Это мощный хор по-разному звучащих голосов. Это симфонизм, являющий собой партитурное сочетание мелодий и гармоний. Поэзия наша горяча, это настоящее словесное пламя. Тот огонь, что заставляет людей рождать в себе мужество; что освещает их священный бой и мирную трапезу. Она наследует традиции, слышит голоса тех, кто жил и творил до нас, и предчувствует, предвкушает тех, кто придёт потом, завтра. Русское искусство вечно. Русская культура жива. И мы вместе с ней — живы.
Простите, если кого не упомянула в обзоре; невозможно рассказать обо всех поэтах альманаха.
Перечислю тех, кто готовил к выходу этот огромный сборник.
Главные редакторы выпуска: Андрей Шацков (Руза-Москва) — главный редактор; Виктор Петров (Ростов-на-Дону) — выпускающий главный редактор; Максим Замшев (Москва) — креативный главный редактор; Анастасия Евменова (Санкт-Петербург) — художественный редактор.
Редакционная коллегия: Виктор Кирюшин (Москва) — председатель; Марианна Дударева (Иваново-Москва); Кирилл Козлов (Санкт-Петербург); Наталья Рожкова (Москва); Юрий Ряшенцев (Москва); Евгений Юшин (Москва).
Попечительский совет: Михаил Лермонтов (Москва) — председатель; Николай Бурляев (Москва) — сопредседатель; Дмитрий Мизгулин (Санкт-Петербург) — сопредседатель; Виктор Линник (Москва); Валентина Рыбакова (Санкт-Петербург); Николай Сапелкин (Воронеж); Александр Соколов (Москва); Оксана Шейкина (Овстуг, Брянская область).
ПРОЧИТАТЬ АЛЬМАНАХ МОЖНО ПО ССЫЛКЕ
Автор статьи: Крюкова Елена.
