Обложку украшает чудесная работа талантливой художницы Ксении Кит, чьи картины также представлены в рубрике «Мир глазами художника».
Открывает рубрику «Поэзия» подборка Марии Петелиной. Это цикл бытовых, библейских и личных образов, через которые поэтесса собирает единый сюжет о противостоянии хрупкой человеческой души страху и тяжести. Главный собеседник, с которым Петелина ведёт напряжённый диалог — смерть, но она выписана то как назойливая «подруга» («отстань, подруга, здесь столько дел: мужья и дети, и сад, и розы, и кинза»), то как ревнивая собственница, которую однажды захочется взять за руку и смотреть в глаза «идиотам, подонкам, лицемерам». Сквозные образы подборки — мыльный пузырь, снег как божье прощение, море-волна и Икар — сплетаются в итоговую мысль: чудо полёта рождаются «в презрении к бессилию». Мир не требует объяснений, и героиня в финале позволяет ему просто быть: «Я позволяю миру быть / Без объяснений».
Лирика Елизаветы Мартыновой — это попытка уловить звук и свет там, где глаз привык видеть лишь вещи. Поэтесса с первых строк отказывается от «зримого, внешнего» и доверяется слуху: «Послушай, ложь — / Лишь в зримом, внешнем. / Звук обмануть нельзя». Этот камертон задаёт тон всей подборке. Пространство стихов — зимний сад, ночь, чердак, отражения в лобовых стёклах — мерцает на грани сна и яви. Героиня проживает множество жизней — «жизнь первого снега, жизнь весенней сирени, жизнь неверного жёлтого ветра». Особое место занимает память о дожизни — о времени, когда душа ещё не отделилась от Бога и мира: «Мы родились гораздо раньше, / Чем себя помним… / До времени. До памяти. До тишины». Отсюда щемящее чувство узнавания в каждом дереве, в плеске весла, в запахе грозы.
Поэзия Киры Османовой о невозможности высказать главное — и о том, что именно в этой немоте происходит самое важное. Уже в заглавии задан двойной вектор: «косноязычный» — значит лишённый дара речи, но продолжающий жить. Героиня Османовой существует между детским «хочу домой» и взрослым пониманием, что «домой — потом», между ужасом перед жизнью и беззащитным доверием к ней. Сквозная мысль подборки — усталость, переходящая в особого рода зрение. «Я так устала, правда, Господи. Хочу домой», — повторяет она вслед за плачущей девочкой в парке, но этот «дом» явно не географический адрес, а метафизическое убежище. Смерть здесь — «юноша, играющий на лютне», который вот-вот вступит в свою партию, и ожидание его музыки оказывается сродни любви. Финал подборки даёт неожиданный и точный ответ на весь этот трудный опыт: «он такую тебя… не потом сохранит, а сейчас — сохраняет».
Алексей Воронцов пытается заговорить реальность подручными средствами, когда без чуда невыносимо. Взяв эпиграф («Я стала ведьмой… и очень этим довольна!»), он сразу задаёт координаты: мир, где колдовство прячется в быту, а любовь вершится не в храме, а в распахнутой квартире с поллитрой в руке. Нежность здесь замаскирована под балагурство: «шутливо прокричу: “гудавчинун!” / Ты улыбнёшься, дрогнут в сердце стрелы». В «Аквариуме» Москва превращается в гигантский подводный город: листья — рыбы, метро — подводная лодка, прохожие обретают «мирную мудрую ясность» молчания. «Мы дети воды. Мы забыли о главном», — проговаривает Воронцов, и тут же, без паузы, сажает рядом с собой саму Москву, которая «сняв колокола и усталой рекой своей осень обняв». Это отстранение доходит до почти детской оптики в стихотворении «Дерево»: спиленный ствол знает, на какой бок упасть, солнце и муравей знают, а человек с бензопилой «Зубр» — нет.
Стихи Юлии Сычёвой — тихая, упрямая благодарность миру, который не обещал ничего, но дал очень много. Исходная точка — прощание с родительским домом, оформление наследства, вынос «накопленного хлама». Но бытовая сцена мгновенно преображается в лирическое потрясение: «Да только застынешь как вкопанный, / проснётся в груди детский плач: / всё та же берёза под окнами, / да тополь, / да карагач…» Именно эти деревья, а не купчая, оказываются подлинным наследством. Отношения с Богом у Сычёвой выстроены на доверии особого рода. Она честно признаётся: «Я по-прежнему в бога не верю», но тут же добавляет парадоксальное: «наверху, за небесною твердью, / он, похоже, поверил в меня». Есть ощущение, что тебя помнят и держат, даже если ты сам не в силах удержать.
Павел Блюме передаёт опыт двойного зрения, где русская провинция и итальянское Возрождение прорастают друг в друга. Заявленный в заглавии образ — улица Советская у флорентийского собора — точная метафора всего поэтического метода: мир един, и трамвай, «звеня, пронёсшийся через мост», равен по своей чудесности любому венецианскому пейзажу. Блюме сознательно сталкивает культурные коды и на этом столкновении строит лирическое напряжение. Рядом с бронзовыми конями Сан-Марко и латынью — «дом Суханова», который «родней». Рядом с Каналетто — Куприн на манеже. Настойчивое сведение «высокого» с «родным» рождает пронзительную интонацию, когда сквозь итальянский октябрь проступает северная осень, а за музыкой Верди — «осенний двор в родительском окне».
Илья Виноградов видит свет в безнадёжно земном. Открывающий подборку образ трубача с «бородёнкой Дон Кихота» — стареющего, лысеющего, с грубой Дульсинеей на хозяйстве — кажется портретом неудачника. Но именно из его раструба струится свет, перерастающий самого исполнителя: «Брось монокль свой близорукий / И, сморгнув печаль, / Посмотри: / Есть свет и звуки. / Нету трубача». Интонация Виноградова балансирует между самоиронией и просветлённой печалью. Вот он, поэт после вечера стихов, едет в поезде, «уставя воспалённый взгляд» на что-то в окне, притворяется спящим, чтобы никто не мешал думать, и роняет признание: «Стихов транжир, и мот, и вор… / Они / Не дар, не приз, а приговор — / Попробуй отмени».
Открывает рубрику «Проза» хтонический рассказ Алексея Небыкова «Тиромалка», в основе которого — переосмысленная легенда о гамельнском крысолове, перенесённая в глухую русскую деревню с её густым, сказовым языком и святочным мороком. Двенадцатилетняя Малка наследует от бабки-ведуньи дар: через вызревающий сыр можно предсказывать судьбу и наказывать обидчиков. Каждому куску назначено имя, и если скормить его целиком посвящённой крысе Боянке, последствия окажутся необратимы. Когда детская игра с кражей савана оборачивается обидой, Малка в сердцах скормила Боянке цельный кусок, наречённый именем Николеньки, — и мальчик исчез. А вскоре пёстрый незнакомец с уводит в чащу её сестру и других детей. «Легко впустит тебя к себе земля, покроет собой, точно приютной шерстью, не бойся, не задумывай», — нашёптывает он. Небыков пишет о том, как тонка грань между справедливостью и самоуправством, о цене унаследованной силы и о единственном способе всё исправить — заплатить настоящую, живую цену. Тревожная, но утешительная святочная история в лучших традициях хтонической прозы.
Татьяна Филиппова — «Звенящие утконосы». Магический реализм на московской почве, где офисная рутина сталкивается с потаённой жизнью города, а бюрократический абсурд оказывается дверью в иное измерение. Женя, мелкий клерк, давно превратился в собственную тень: «Он, Женя, просто Женя, ещё совсем не Евгений. Лишь небрежный и угловатый набросок». Его дни — ритуал сортировки бумаг, папки с пометками «потоп», «пожар», «потеря имущества по н.в.», бесконечное сканирование и визирование. Себя он ощущает утонувшей лисицей на дне офисной реки — пока не получает задание осмотреть пешеходный мост № 734Б под снос. Под мостом реальность ломается. Небо становится чернильным, по нему плывут медузы, из реки выходят светящиеся утконосы, а из бетонных опор проступают ожившие тролли — древние хранители прохода между мирами. «Нельзя… нельзя сносить… Это… проход… между мирами… на ту сторону…»
Короткая, почти притчевая проза Ирины Коваленко «Ступенька» о том, как одно неловкое движение способно удержать человека на краю нравственного обрыва. Леночка — офисный сотрудник, которую муж методично обесценивает, пока наконец не бросает с величайшим раздражением: «Ты бы нашла кого-нибудь. Ходишь с кислой рожей. Может, веселей тебе будет». Мир рушится в один миг. И почти сразу, как по заказу, звонит Коля — друг детства, давно и безнадёжно влюблённый, оказавшийся всего в сорока километрах: «Подари мне встречу, которой я буду жить, может быть, всю жизнь». Лена уже летит по лестнице навстречу этому побегу от боли — «быстрее, быстрее, я поеду, я ему нужна», — но...
Окопная проза Александра Пензенского «Посылка», в которой чудо приходит не с неба, а в фанерном коробке с надписью «Самому храброму бойцу». Девять суток без перерыва льёт дождь — с того самого дня, как убило Пашку. Связист Григорий Турянчин сидит в залитом водой окопе и считает дни: послезавтра годовщина революции и три года его дочке, которую он никогда не видел. «Жена с дочкой. Родилась, когда я уже воевал. Последнее письмо как раз было про то, что отцом я стал». А к утру распогодилось, выпал снег, и ко дню праздника батарея получает тыловые подарки. Григорию, как самому храброму, достаётся коробок с варежками, табаком и письмом из Ташкента. И в конце письма — просьба, от которой у него и у всего блиндажа перехватывает дыхание.
Открывает рубрику «Публицистика и критика» статья Людмилы Липатовой — «Волонтёрство — это состояние души». Рецензия-знакомство с книгой Александры Соболевой «Сердце — Родине. Исповедь волонтёра» — документальными мемуарами о семи гуманитарных миссиях в зону СВО. Липатова описывает личную встречу с автором, студенткой СГЮА, и её подругой Анной Синявской, чьи тексты вошли в издание. Книга выстроена хронологически: от первых поездок в Мариуполь до работы в госпитале Луганска. Автор выделяет главное достоинство текста — ясный, без пафоса слог и способность передать правду через деталь: «Именно так пахнет война — копотью и кровью». Волонтёрство для Соболевой — «состояние души», и книга, по мнению Липатовой, — своевременная хроника, фиксирующая судьбы и факты.
Эллина Савченко разбирает сборник Ильи Виноградова «Неполнокрылый серафим» через метафору поезда, в котором лирический герой Виноградова — вечный «транзитный пассажир», застрявший между памятью и забвением. Через детальный анализ стихотворений рецензент показывает, как поэт балансирует между высоким и страшным: стрекоза оборачивается серафимом, которому до тебя нет дела, счастье оказывается убитым собственноручно («Вы же и убили-с, Родион!»), а розы стоят в вазе неправдоподобно долго — потому что «запил цветочный Харон». Даже война входит в эту оптику не лозунгом, а репортажной деталью: «Света нет в библиотеке — / Есть могилы у стены».
Дмитрий Аникин в статье «Херасков. Забытый эпос» пишет о поэте, чьё имя стало синонимом скуки — «это, простите, какой-то Херасков!» из «Покровских ворот» — а когда-то гремело рядом с Гомером. Статья возвращает читателю настоящего Хераскова: масона, царедворца, человека, который прикидывался дураком, чтобы спастись от гонений, а сам писал гимн «Коль славен» и вразумлял императрицу эпическими поэмами. Главный сюжет — трагикомическая судьба «Россиады», национального эпоса, который современники носили на руках, а потомки сдали в архив. Аникин находит у Хераскова живые строки и недетскую мысль: идеальный царь Иван Грозный уже в поэме предстаёт будущим Мучителем, а политическая утопия автора — просвещённая монархия, уравновешенная аристократией и голосом народа. Итог горький: русский эпос — жанр несчастный, потому что зависит не от гения автора, а от признания толпы, а толпа у нас любит сбрасывать кумиров с парохода. Но литература-то ещё не окончена.
В «Художественных переводах» представлены сказки индийской писательницы Судхи Мурти, переведённые с английского языка Дарьей Комаровой, — это изящный баланс между восточной притчей и универсальной житейской мудростью. Никакой тяжеловесной экзотики: Комарова переводит ясно, с интонацией народного сказа, но при этом не пропадает и мягкий колорит оригинала. Сюжеты просты и узнаваемы — украденные манго, волшебное опахало, превращение в льва, — но за каждой историей стоит серьёзный разговор. Одно из достоинств этих переводов — лёгкость, с которой индийская сказка становится «своей», не теряя при этом национальной души.
Дмитрий Бобылев открывает рубрику «Для детей и юношества» рассказом «Солнечный мальчик». Тёплый рассказ о дружбе, которая сильнее страха. Тёмка живёт без отца, сторонится хулиганов и прячется на сеновале, пока однажды в его дворе не появляется солнечный мальчик Юра — буквально пришелец с Солнца. С ним приходят подсолнухи, одуванчики и смелость: вдвоём они дают отпор обидчикам, а когда сестра тонет, солнечный гость, хоть вода для него смертельна, бросается спасать её. Фантастическая притча «Пейзажи чужих миров» о том, что искусство — это живое. Вася по невнимательности губит цветок и пишет сочинение «О вреде цветов», но вместо букв его тетрадь заполняют неземные пейзажи — бактерии с древней книги съели текст и «нарисовали» чужие миры. Вскоре эпидемия красоты захватывает класс, а затем и фантастический роман учительницы. Спасти рисунки удаётся, только когда мальчик поливает их водой — как когда-то засохший цветок.
Якутская авторская сказка Ларисы Назаровой «Сверчок и блоха» написана в духе народных состязаний. Два брата, силач Айхаал и хитрый Добун, добиваются руки красавицы Саяры, приняв облик сверчка и блохи. Там, где Добун берёт ловкостью, Айхаал побеждает добротой: помогает старушке и получает хлебный мякиш, который в решающий момент приманивает рыбу.
Светлана Сорока делится трогательной историей «Антистресс (Ламушка)». Игрушка-антистресс, которую инструкция предписывает мять, тянуть и бить, пробуждает в мальчике Лёве не агрессию, а сострадание. Увидев испуганные глаза ламы после первого же рывка за шею, он выбрасывает инструкцию и начинает создавать для неё уютный мир с пальмой, забором и южным солнцем. Маленькая повесть об эмпатии: чудо случается не с игрушкой, а с самим ребёнком, когда тот выбирает заботу вместо насилия. «Слово не воробей…» — школьная зарисовка о болтливом Женьке, который сначала бестактно перебивает бабушку, а потом по неосторожности выдаёт учительнице секрет подруги — та в сердцах назвала педагога жадиной. Последствия — наказание и мучительное чувство вины. Но Женька находит в себе смелость признаться, и Машка, хотя и сердита, прощает. Рассказ о том, что слова и правда вылетают, но поймать их обратно можно только честностью.
Ненецкая сказка Ирины Романович «Девушка-птица» пронизана холодом тундры и теплом верности. Девушка-птица Нуне живёт одна, не помня прошлого, пока не появляется охотник Илко с белым оленем. Вместе они идут через пургу, подземные пещеры и лёд, чтобы освободить родителей Нуне, заточённых злым духом.
Короткий и очень честный рассказ Владимира Петрушенко «Второй» о милосердии на фоне войны. Мальчик Ярослав находит в колодце двух щенков; друг забирает первого, а ему достаётся «второй» — хромой, с грустными глазами. Мать велит нести по соседям, но никто не берёт: кругом военное время, люди гибнут, не до собак. Однако Ярослав не отступается, и материнское сердце смягчается. Щенок остаётся, перестаёт хромать, а имя ему так и не придумывают — «Второй» становится символом того, что ни одна жизнь не лишняя.
Добрая сказка Ксении Топол «Пирожок и волшебный мешочек» о бездомном псе, который сохранил веру в людей и получил за это настоящее чудо. Пирожок — так его назвала сердобольная продавщица — живёт в картонной коробке, мёрзнет, убегает от злых собак и ждёт, что кто-нибудь скажет: «Эй, пёс, идём с нами поиграем!». Однажды он встречает гнома Кирю, потерявшего волшебный мешочек, и без раздумий бросается помогать. Именно бескорыстие пса, его готовность рисковать ради другого запускают цепочку событий, ведущих к настоящему дому.
Автор статьи: Савченко Эллина.
